Вкус меда

И солнце, смешанное с ним.

И. Бунин

Италия, расточительно прекрасная, бережно хранимая, богатая и щедрая, всегда готовая к приему гостей, у каждого может быть своей – морской или немного пыльной, кожаной и золотой, стеклянной и кружевной. Моя Италия начинается с запаха олеандров, магнолий, соли, ветра, песка и нагретых солнцем камней. Я не сразу смогу разложить этот запах по нотам, но, стоит вдохнуть его полной грудью – и он уже не даст утонуть, потеряться, почувствовать себя чужаком.

Воздушная гипотенуза оказалась короче степных, пустынных и морских катетов, обманула пять тысяч километров дорог и за несколько часов перенесла меня от подножья Алатау к семи холмам Рима.

Отсюда – от самого солнца в зените – и началась моя Италия. Рим закружил изгибами улиц, то вниз, то вверх, тек зеленоватым Тевере, светился вывесками, пестрил полосатыми тентами, был открыт и добр, как радушный хозяин, он привечал, доставал шкатулки, показывал реликвии, фамильные драгоценности и новые покупки.

Если взять горсть песка в руку и рассмотреть камушки, его составляющие, вряд ли найдешь среди них много желтых, коричневых или бежевых, словом, песочных; они будут розовыми, черными, красными, синими, серыми, зелеными. Так и Рим: из витражей и фресок, из аттик и арок, из лестниц и обелисков, из гофрированного, узорчатого, барельефного, разноцветного, почему-то он возникает – песочно-белый, залитый солнцем, в легкой дымке.

roma-badambayeva

Наше свидание с Италией было назначено давно – когда-то, во сне, я уже мчалась по желтоватым дорогам, мимо оград, плотно увитых южными цветами, вельветовые виноградники сменялись стенами – потом окажется, аббатства, а из-за стен тянуло терпким шоколадным запахом. А, может, снилось мне гораздо меньше, и первое знакомство с Италией было черно-белым – с чечеткой бегущих по лестнице Испании, смеющихся Одри и Грегори, полетом мотоциклов через Тибр, каскадом струй ди Треви в “Dolce Vita”, эхом сводов палаццо, вином и мороженым уличных кафе, ощущением невероятного простора  и свободы Рима, его свежести и смелости, в которого влюбляешься с первого взгляда, за один лишь день и на всю жизнь. И то, что ты с ним совсем не знаком, не мешает вам – наверное, виноват морской ветер Италии – едва попав в легкие, он начинает трепетать, дуть в разные стороны, подсказывать направление, нести тебя и помогать тебе, как если бы, попадая в воду, вдруг понимал, что внутри образовался пузырь, и ты можешь плыть, и ты знаешь, что не утонешь.

audrey-malika-badambayeva-indira

Этот ветер, точно башмачки Элли, способные перенести в любое место, о котором мечтаешь, таким же способом – стуком каблуков – отправил меня на Народную площадь. В огромный диск мостовой вписаны фонтаны, обелиск-иностранец, статуи в экседрах по окружности и широкие длинные лестницы, столь гармоничные, что кажутся закономерным творением природы, а не мастера.

Удобной дорогой наверх они поднимаются, изгибаясь, с одного яруса на другой; на перилах сотни рук не дают осесть пыли, под ними, на каменных откосах большими буквами – не жалея краски и чувств – чья-то рука написала Ti Amo. Я люблю тебя, Рим. И в этой короткой, простой фразе и загорелые римлянки в мягких сандалиях, и парни-мотоциклисты, и пожилая хозяйка магазина, протягивающая полупрозрачное шифоновое платье: “Try”, – говорит она, – примерь, попробуй.

Попробуй и ты! Пройди, ступенька за ступенькой, с одной площадки на другую, и остановись на той, что устроилась не далеко и не близко от крыш Рима – еще видны мельчайшие детали домов, краски цветов на балконах, не размыты камни мостовой, а панорама уже создана и обещает – дворцы, величественные и богатые, внутренние дворики с фонтанами, длинные улицы в вывесках и витринах, ветер времени, которое будет твоим. А сзади шелестят сады Ацилиев, и зовут еще не виденные места, готовые встретить тебя.

Rome, Italy.

Самым открытым из них станет площадь, любовно вылепленная Лоренцо Бернини – Площадь Навона. Охваченная волнением ярмарки, она шумит, светится огнями, движется и смеется, точно корабль, на котором идет бал. И действующие лица – те же, ярмарочно-корабельные: музыканты, продавцы, танцоры, мимы, повара, уличные рисовальщики. Живые статуи кланяются и подмигивают, когда ты уже привыкнешь к их недвижности, а статуи каменные, в фонтанах, нет-нет – да и не выдержат, зачерпнут воду рукой, улыбнутся чуть шире, устроятся на камне поудобней. Здесь говорят на разных языках и отлично понимают друг друга, рисуют карикатуры на один день, успешно продаются сувениры, Чарли Чаплин танцует лунной походкой, официанты зазывают в кафе и звонко целуют хорошеньких подружек невесты.

piazza-navona-badambayeva-malika-indira

Утро после бури выносит на берег  диковинные вещи; всякое нечетное воскресное утро возникает римский развал старинных предметов, а с ними и историй, и эпох, и судеб, и дрейфования с волнами и всплесками. Они верно хранят в своих царапинах, потертостях, матовости и желтизне ежедневные, и, может, незначительные секреты прежних хозяев. Возраст иных известен продавцам и указан возле цены – Dal. 1954* – дальняя даль, даль невозможная, далекая, отдаленная, но и наделенная когда-то потерянным, кем-то забытым, кому-то подаренным. Человеческая жизнь, такая быстротечная, не всегда осознанная, полная ошибок, здесь приобретает власть над временем, и вот они – кукольный шифоньер, Пиноккио, стеклянные сережки, скатерти, и броши, и бусы – мелочи, из которых складывалось счастье, даже если ты не заметил его.

Миновав рифы и отмели, на развале очутилась золотая рыбка. Волнуется плавник, но глаз спокоен, и блестит изумительный хвост. Рыбка не отказалась исполнить мои желания, но как загадать их? Когда я узнаю, владыки какого царства она дочь, какие слова ей родны и понятны, я попрошу ее о трех вещах. Она взмахнет хвостом, ярче проступит золото под патиной, мечты мои сбудутся, и рыбка исчезнет.

fountain-de-trevi-badambayeva

Может, возникнет она живой русалкой в фонтане ди Треви. Она будет сидеть среди скал и видеть, как ребрится и преломляется чешуя из монеток на дне – золотых, серебряных и медных. Значит, одно из желаний загадано, но не жалко потратить его, чтобы вновь вернуться в Рим, и сидеть среди скал и видеть, как колесница Нептуна, запряженная конем буйным и конем спокойным, галопом рассекает воду.

Рим – сказочник, в нем верится легендам, и одушевленными становятся скульптуры. И кажется, будто изваяны они без труда и поиска, художником, не знавшим мучений выбора или отсутствия его, ибо рожден он был – и в этом не могут разубедить метрики – от бога и земной женщины. Рим в один час и беспокоен, и безмятежен, и насыщен, и легок, и нет в нем усталости долгого земного пути. Как пелось в старой итальянской песне, “Volare e Cantare” – лететь и петь, так Рим парит над суетой. О нем, огромном, просторном, молочно-медовом, я могу сказать в двух словах – надписью на стене. И Рим отвечает мне  - Bella! – но как удержать в руках льющийся поток света, как задержать на коже тепло Римского солнца, как не забыть глазам лепные фасады дворцов, как вспомнить стремительную итальянскую речь? И в чашу благодарности падает слеза сожаления, ведь ты уходишь и не знаешь, когда случится вернуться. Но всегда в моей памяти закатное солнце будет биться из арок Колизея на темнеющую землю, «Лодка» Бернини будет тонуть в толпе на площади Испании, улицы окутает чудесным запахом белых олеандров, а у развала, возникающего каждое первое и третье воскресенье месяца, вдруг радостно и по-свадебному зазвонят колокола. roma-badambayeva-malika

За моим окном и за окнами напротив раскинулась Тоскана, страна олив и винограда, одиноких церквей на вершинах пологих холмов, старинных, вечно сражающихся за нее городов. Их можно было бы назвать рыцарями, добывающими в турнирах земли и красавицу, если б не звучали их названия, как имена тех принцесс, за которых царство – в приданое, если б давно еще не окрестили их вечными соперницами.

Сиена – неровная, с крутыми подъемами и почти отвесными спусками, с темными закоулками, цезаревой «черепахой» построилась среди зелени Тосканы – тесно придвинулись друг к другу дома и улицы, плотно, точно щитами, окружила их городская стена. Скрытную Сиену ничего не изменило с XIV века, и она существует, все такая же обособленная, строгая, закрытая от моря и ветров, а с ними и от новых веяний.

Где-то воевали революции – за власть и за короткую юбку, где-то бывшие балерины танцевали ча-ча-ча, где-то гремела слава «Битлз», где-то шумели декады, но летопись Сиены повествует о лангобардах и консулах, все еще помня благодатное и спокойное Правительство Девяти, все еще упрямо делясь на семнадцать районов, считая главным праздником и вехой состязание в конном беге Палио. Оно проходит дважды в год – чтобы, повинуясь азарту и генной памяти, город мог высыпать на площадь в старинных костюмах, и, вывесив знамена и гербы, выплеснуть страсти по поводу первенства среди кварталов. Первозданный вид и дух Сиены – ее достоинство и ее же вина, когда она кажется то Городом Искусства, то искусственным городом, то осуществившейся мечтой о межвековом туризме, то заспиртованным пережитком. Сиена оставляет гнетущее впечатление тесноты, застрявшего лифта.

Главная площадь, Иль Кампо, напоминает раковину, ее окружают темные дома, возвышается узкая ратуша. Часы на ратуше остановились, а колокола бьют, и от этого тревожного звука взметаются черные птицы и, низко кружась, протяжно вторят ему.

Дорога от мрачноватой и темноватой Сиены безмятежна – ухоженные поля и рощицы, виноградники, кипарисы, белые дорожки, ведущие к старинным каменным домикам, какие-то счастливые потомки Ромула и Рема, которых вы не увидите, но которые и живут в этих тосканских домах.

Мы держали путь во Флоренцию, и Пиза промелькнула двумя быстрыми часами, обязательным, и, быть может, для нее – оскорбительно коротким посещением. Вот почему я видела только Башню, вот почему я помню только ее – непослушную, вот-вот готовую упасть на зеленый газон, наконец совершить то, что затеяла когда-то в шутку, не подозревая, что отныне будет всегда в движении – Падающей. Ее тень характера хозяйки ничем не выдает – может, тоже упрямая, она уговаривает ее выпрямиться, может, тоже смеющаяся, хочет обмануть глядящих. Но тень никто не замечает – есть только башня на фоне синего неба и зеленой травы, и так почтительно расступились остальные здания, что Башня осталась совсем, совсем одна, как на сотнях открыток и фотографий.

Прошла теплая ночь,  а наутро мы уже были во Флоренции, городе на Арно, колыбели Возрождения.

Флоренция для меня – это ее галереи, Питти, где, затаив дыхание, мысленно падаешь ниц перед Форнариной Рафаэля, Магдаленой Тициана и Мадоннами Липпи (Уфиццы был закрыт для посещения из-за показа не то Роберто Кавалли, не то Валентино), юный Давид, совершенный, прекрасный, мечтательно глядящий вдаль,  не замечая позеленевшего от зависти Нептуна. Но сам город – его улицы, дома, люди – недоброжелательны и будто не рады гостям. И потому, находясь во Флоренции, я хотела одного – снова попасть в Рим, туда, где каждая улица была открытием, но и каждая – родной, нашей. Рим старше Флоренции, но он – вечно молодой юноша, а Флоренция, кажется, родилась старухой. Храня в себе волшебные творения Тициана и Рафаэля, Боттичелли и Микеланджело, почему она так зла и неприветлива? Пропитанная неприятными запахами, жаркая и сырая, она так и осталась столицей Средневековья. Флорентийцы кажутся утомленными хранителями музея, в котором нет и не будет новых экспонатов. Время застыло.

madonna-firenze-badambayeva

Флоренция и Венеция всегда идут парой, и, несколько разочаровавшись в первой, я и от второй не ожидала торжества радости. Как я ошибалась! Венеция – это самые лучшие новогодние подарки, открытые за раз, это город, который и представить себе невозможно, пока не увидишь, это чудесней любых, даже самых удивительных, снов и фантазий, это лучше волшебных стран, в которых были Мио, Элли и Озма, это оркестр на площади Сан Марко, и именно так выглядит рай, если он существует.

veneciya_badambayeva-indira-malika

От того ли, что ни одно строение не скрывает неба, и оно в Венеции – не фон, но полноправный участник, от постоянной ли близости воды – ее, живую, искрящуюся, видно из любого окна – но небо и вода здесь кажутся постоянными, всесильными, бесконечными, и небольшая Лагуна становится необозримой, отражая небо и отражаясь небом, и что из них было раньше, не знаешь, да и любое твое знание вытесняется чувством. Безграничного счастья, упоения этим счастьем, восхищения, слишком огромного, чтобы оно не лилось через край, не сливалось с солнцем, не становилось солнцем, небом и водой.

Очарованный и зачарованный, ты предаешь все остальные города, и нет ничего, кроме Венеции, ничто не может сравниться с ней, лавровый венок первенства всегда принадлежит ей, светлейшей.

От Большого Канала  ажурные мостики, улочки – «калле» и крошечные площади – «кампо», уводят вглубь, туда, где от зеленоватой воды исходит влажность, над нею – сушится ли? – белье, растут деревца и цветы на крышах. Где печные трубы перевернуты, в архитектуре смешались все стили – так велико было желание венецианцев от всех отличаться, восхищать и удивлять приезжих, чтобы, попав в город, только и мог вымолвить: «Ах!».

И сотни лет, день за днем, парадные, по-византийски торжественные и расписные, горделивые дворцы слышат этот вздох, который первым вырывается из ослепленного невиданной, невозможной красотой сердца. Красота Венеции, привыкшая к воспеванию и лелеянью, заполняет сознание и подсознание, овладевая ими полностью, так что посторонней покажется даже мысль о самом себе.

Как кувшинки в пруду стоят на глади дома и дворцы, будто совсем без фундамента, а просто выросшие из воды, питающиеся ею через корни-сваи. Еле заметные каменные и травертиновые сантиметры земли так ценны, что кайма в периметр нулевого этажа слева имеет не то же название, что справа.

В жаркий день в конце июня солнце добела калит набережную, румянит кожу, проходя сквозь кружевные зонтики и соломенные шляпы, играет смородиной и грушами небьющегося стекла Мурано, клонит в сон уставшие головы, и лишь по давней договоренности не возмущает спокойствия домов. Не сушит неизбежный мох, не цементирует отсыревшую штукатурку, проникает в марокканские, ассиметрично расположенные окна светом без тепла. Сваи крепко держат дворцы, как Атланты – небо, голуби кружатся над пьяццей, ведомые оркестром, - Венеция уверяет, что Атлантиде не сестра.

Я невольно ловлю пристальный взгляд Венеции, беззастенчивый и проницательный. Он существует в зеркалах чистых полов, еще горячем бокале в мастерской стеклодува, в воде, и Венеция быстро, по-купечески, оценив, уже выносит вердикт. Но среди нарастающего гула чужих отражений я не слышу его – так разбивались стеклянные шарики пророчеств в любимой сказке: стеллажи разом рухнули на пол, одновременно сбросив хрупкие предсказания, голоса и тени прорицательниц заглушили друг друга, не дав услышать то единственное, за которым мчались герои по лестницам и коридорам. И не найти теперь разбитые слоги – они затерялись среди пор мягкого сыра в горьком десерте, среди цветного бисера, из него сплетенных бус, тонких нитей в гобелене.

Моя группа смотрела тюрьмы Ducale, но я решила сырых подвалов не видеть, и вздох оставить вздохом восхищения, а не последним вздохом обреченных, и ждала остальных на первом этаже. Солнце почти растеклось клубничным вареньем в воде, посетители заходили с площади в палаццо. А чуть в стороне от всеобщих взглядов была приоткрыта парадная дверь, ведущая в воду, к гондолам, будто это те, старинные венецианцы, забыли ее закрыть. Летом они отдают Венецию туристам – восхищайтесь, мы строили и разорялись ради этого восхищения. А зимой, когда путешественники разъезжаются кто куда, когда туманы висят над городом, из парадных входов по ступеням в гондолы спускаются дамы, купцы, куртизанки, скрипачи, в тяжелых бархатных нарядах. И в их дворцах полно пряностей, повсюду муранское стекло, но ни одному чужеземцу не узнать его тайны, как не сплести чудесного буранского кружева. Республика живет, нарядная, великая, мудрая, свободная, идут часы на Часовой башне, точно отмеряет время колокол на Колокольне, в Базилике Святого Марко вершатся политические и церковные дела, на площади избирают престарелого дожа. Никогда, никогда море не затопит Венецию.

venezia_badambayeva-malika-indira

Ветер поменялся в Лагуне, и, торопливо покидая с катерами пристань, не позволил гостям слишком долго прощаться. Но в Римини он был спокоен, и волны послушно катились в сумерках на бледный песок. Этим спокойствием заражалось даже ежевечернее празднование приморского, танцующего Римини. Римини танцевал  на террасах кафе, в звуках гитар и ударных, и плотные тени танцующих ритмично и плавно двигались на полу и брезентовых стенах. Вырастая, они ложились на тротуары, на мгновение пересекаясь с тенями прохожих.

Улочки и дороги Италии, поворачивая и возвращаясь, как витиеватый почерк, увлеченно строчат что-то в судьбы, а когда, вернувшись домой, ты увидишь написанное, окажется, что оно сложилось в одно только слово, но слово это – счастье. Счастье ребенка, который вешает чайную ложку на нос отца, а тот ему лишь мягко пеняет – basta, basta, счастье влюбленных, счастье четверых, написавших на спинах по букве, и вместе ставших словом Roma, счастье семей, вместе открывающих новые земли, счастье друзей и подружек, пьющих вино за здоровье внуков.

Я не могла узнать теней идущих и танцующих, как не знали они, чьей тени тонкое платье так беспокойно фалдит у колен, но если б задали нам тогда один вопрос – о случайном незнакомом – мы бы уверенно ответили, что он счастлив.

Оттого что – в кочевьях или будучи в единственном знакомом с детства городе, ты идешь, держа кого-то за руку, ты делишь счастье с кем-то близким, оно, противоположно действию, увеличивается, и, становясь общим, будет еще больше твоим.

Оно приходит, где бы ты ни был, но именно Италией дарована возможность осознавать его, когда счастье принадлежит тебе всецело, ни раньше – даже ожидание не так хорошо, как само чувство, ни позже – даже воспоминание не может быть таким полным.

В безветренной ночи, в родном запахе алматинских роз, в мягком свете фонарей и трепете тополя, когда шифон, верно, запомнив движение танца и дыхание ветра у моря, неслышно перебирает складками, навсегда научившаяся счастье – ценить, я улыбаюсь своей тени.

  Текст: Малика Бадамбаева Иллюстрации: Индира Бадамбаева

 
* – С 1954 года 

Оставить комментарий

CAPTCHA
Этот вопрос задается для того, чтобы выяснить, являетесь ли Вы человеком или представляете из себя автоматическую спам-рассылку.